один останусь, Всех убью

Двенадцать книжных месяцев. Май

Сборная солянка

Остался последний месяц. И я поняла, что вот именно прицельно майской книги у меня и нету. Есть что-то неотчетливо весеннее, есть что-то скорее июньское. То ли слишком много ассоциаций, то ли слишком мало.
Ну, например, в школе для меня май был крепко связан с последними страницами "Книги для чтения". Сейчас вот искала один рассказ, специально для флешмоба. Нашла, хоть и не в самом лучшем качестве. Это рассказ В. Лидина "Завет" из "Книги для чтения" то ли за третий, то ли за четвертый класс (АПД: в 2017 году я находила ссылку на этот текст, а теперь она перестала работать). О могиле девочки-партизанки, за которой ухаживают школьницы из ее бывшей школы. Май - День Победы - рассказ о войне. Вполне понятная ассоциация.

Еще вспоминается мне адский треш. Это повесть-сказка Олеся Бердника "Пути титанов", которую я читала в старом сборнике "Мира приключений". Ну то есть это сейчас я понимаю, что это просто ужасный текст. Но в детстве схавала и не поморщилась. Да что там - восхитилась! Даже сны мне снились про другие планеты!
Меня до глубины души восхищала героиня Марианна, которая легла в анабиоз, чтобы дождаться своего возлюбленного звездолетчика, улетевшего к далеким планетам, и которую через n тысяч лет откопали и воскресили. Много позже я прочитала "Понедельник начинается в субботу", и мне и поныне кажется, что Стругацкие, описывая девушку с пролежнями, которая встречает космонавта, прицельно проехались именно по "Путям титанов".
Помнится мне, что как раз в конце мая, перед отъездом из города на лето, я сделала куклу Марианну. Я тогда плела кукол из проволоки, которые пользовались большим успехом у моих подруг. Тогда почти ни у кого не было Барби, и я удачно вписалась в нишу. Куклы были хоть и без лиц, но по-своему симпатичные и даже изящные - я тогда уже навострилась делать красивые волосы из расплетенного сутажа, или ниток, или тонкой-тонкой рыжей проволоки. Марианна в повести Бердника была высокой красивой брюнеткой, и у моей куклы-Марианны были волосы из черной проволоки, тридцать волосин... эээ... гм... прядей. Очень удачное оказалось число. Можно было плести две роскошные косы и укладывать их вокруг головы (как и носила Марианна в повести). Или делать
вот такую прическу:

- проволока из старого телефонного кабеля прекрасно завивается в локон-пружинку.
В общем, в июне я уже поехала на дачу в компании новой куклы Марианны. И Марианной она была именно в честь анабиозной девушки )))) Поэтому и думаю, что книгу все-таки прочитала в мае.

Ну, еще одну книжку упомяну для ровного счета. Как-то в Германии в комиссионном магазине я купила английский роман "Testimony of Two Men" авторства некой Тейлор Колдуэлл. Была в свое время такая довольно плодовитая американская писательница и автор бестселлеров. Других книг ее я не читала, честно сказать, но этот роман - честный крепкий второй ряд. Роман 1968 года, но его можно считать, пожалуй, в определенной степени историческим - действие в нем происходит в 1900 году. Видно, что автор уже и с психоанализом знаком, и поведение героев пытается анализировать, и психологию прописывает, и женщин изображает как сложных героинь со вторыми, третьими, пятыми мотивациями. Из таких книг хорошо видно, что во время их автора считалось правильным или неправильным, какие идеи волновали читателей (а заодно и что люди ели и что носили).
Сейчас прицельно проверила - действие начинается все-таки в июне. Но у меня оно все равно ассоциируется с маем. Много солнышка, много нарядных женщин, доктор катается верхом, героиня копается в клумбе.

Ну и на сем, пожалуй, этот приятный флешмоб я закончу.
один останусь, Всех убью

Двенадцать книжных месяцев. Март

Мэри Шелли, "Франкенштейн, или Современный Прометей"

Для мартовского выбора есть одна, но главная причина. По этому роману я писала диплом. Вообще-то у меня весь последний учебный год прошел под знаменем "Франкенштейна" (звучит-то как!), но весной, разумеется, было особенно много хлопот.
Ситуация осложнялась еще тем, что как раз в начале весны я на три недели легла в больницу. Нет, на самом деле обошлось без эксцессов и особенных авралов. Еще зимой я себе натаскала из Публички всё, что нужно было для диплома. А в больнице ухитрилась еще и поработать - взяла из издательства статью на перевод. Это было в доноутбучную и почти в доинтернетовскую эпоху, поэтому лежали мы в Первом медицинском вместе с верным моим другом, рыжим томищем англо-русского словаря Мюллера. Вот кто по-настоящему был "книгой марта", на самом-то деле.
В общем, я неплохо рассчитала, и все материалы были заранее приготовлены, чтобы после больницы плотно засесть и поднажать с дипломом. И я засела и поднажала. Все получалось, текст летел удачно, но писала я, конечно, часов по шесть-семь в день.
Надо сказать, что я человек диковатый и не очень вшаренный в современную поп-культуру. А в университете и вовсе была ролевиком и эскапистом. Телевизор почти не смотрела, радио почти не слушала. Три недели просидела в больнице, потом еще сколько-то дней по уши в английском романтизме. В общем, из жизни выпала совершенно.
И вот в какой-то день позвала меня бабушка обедать. Бабушка как человек другой эпохи радио не выключала никогда. Оно всегда бубнило на кухне фоном. И в тот момент тоже бубнило. Сажусь я за стол, зачерпываю ложкой суп...
...и тут на меня обрушивается страшное.
Я слышу, как по радио поет чудовище Франкенштейна.

Буквально пять минут назад я писала в своей главе о том, каким несчастным и отвергнутым чувствует себя Монстр. Как все люди его прогнали, как никто-никто его не любит, и как он упрекает в том своего создателя. Вообразите себе мой ужас, когда по радио чудовище прямо дословно запело о том же самом! "Мой тяжкий крест - уродства вечная печать, я состраданье за любовь готов принять... Горбун отверженный, с проклятьем на челе... Я никогда не буду счастлив на земле..."
У меня даже в ушах тогда зашумело, как перед обмороком, честно! От строчки к строчке я с ужасом убеждалась, что ну да, так оно и есть, и в этой кошмарной песне чудовище Франкенштейна поет, обращаясь к доктору! Ну да, точно: "И после смерти мне не обрести покой!.."
И тут все это закончилось как-то неожиданно: "Я душу дьяволу продам за ночь с тобой". Такого сюжетного поворота у Мэри Шелли точно не было, я могла в том поручиться! Пока звучал проигрыш, до меня дошло, что я все-таки не чокнулась от натуги, и песня не про Франкенштейна и не про его творение. Ну а потом уже Фролло с Фебом запели про Эсмеральду.
В общем, в первый момент было не смешно. Но теперь это очень смешно вспоминать.
один останусь, Всех убью

Двенадцать книжных месяцев. Февраль

Достать чернил и... Романы Жюля Верна

Еще один автор, которого я читала, когда болела зимой. У нас был двенадцатитомник. Жюля Верна я как-то читала совсем чуть-чуть раньше, чем Диккенса, и особенно отчетливо чувствовала разницу между этими авторами. Диккенс был поглубже, потоньше, это были книги... повзрослее, если можно так сказать. Жюль Верн был немножко больше детский. Не в том смысле, что для маленьких детей - у него в романах есть теоретические главы, и ладно еще если про гражданскую войну в США, а то ведь ему не слабО было и про космос десяток страниц зафигачить!.. Но у его героев были какие-то очень... стерильные отношения. И дружба скучная, и вражда. А любви просто не было. Автор может, конечно, писать, что между теми-то и теми-то героями есть любовь, но это именно тот случай, когда говори не говори "халва", а сладко во рту не станет. Не показано оно было. Не о том были книжки.
Я тогда не могла, конечно, внятно сформулировать про "приключения тела" и "приключения духа", но романы Верна у меня пришлись ровно на то время, когда про первые читать становилось все скучнее. Особенно показательным оказался "Гектор Сервадак". Вот прямо помню я: февраль, собрались гости отмечать мамин день рождения... а я сижу в другой комнате в подушках, слабенькая после гриппа, и читаю "Гектора Сервадака". Скучновато. Но это какая-то уютная, почти приятная скука. Тоже вроде лекарства.
Больше всего почему-то любила я роман "Север против Юга". Роман помню довольно подробно, но чем он меня так цеплял, не помню. А вот единственный роман, в котором есть намек на какие-то приключения духа - это, как мне теперь кажется, "Архипелаг в огне". Там был шикарный злодей, но еще больше нравилась мне мать злодея. Вот она действительно была трагической героиней. На ней, по-моему, и держался сюжет.
один останусь, Всех убью

Двенадцать книжных месяцев. Январь

Романы Чарльза Диккенса

Как и в случае с романами Купера, в романы Диккенса мне всегда хорошо игралось. Я довольно рано прочитала "Оливера Твиста", кажется, лет в десять. И самое отчетливое мое впечатление - уют. Роман рассказывал о неприятных и даже страшных вещах, а я считывала совсем другое. Один журналист как-то сказал о "Гарри Поттере", что книга эта написана в спасительной старинной сказочной традиции, когда снаружи буря - а в доме очаг и лампа. Вот я ровно то же самое всегда видела в Диккенсе.

Collapse )
один останусь, Всех убью

Двенадцать книжных месяцев. Декабрь

Джеймс Фенимор Купер, "Пионеры"

Я не очень уверена, что это был именно декабрь. Может быть, январь или февраль. Но с январем и февралем у меня есть более точные ассоциации, так что пускай будет декабрь.
Книг Купера у нас дома практически не было, только "Последний из могикан". Остальные его книги я брала в библиотеке. В нашем районном ДПШ (если кто-то из читателей не знает этой аббревиатуры, это "Дом пионеров и школьников") была маленькая библиотека с учебной литературой, в которой имелся один стеллаж с худлитом. Поскольку в ДПШ я ходила пять раз в неделю, именно эта библиотека и стала моим дежурным источником новых книжек. Я методично перечитывала все мало-мальски интересное с этого разъединственного стеллажа. Почему-то хорошо представлен в подборке был именно Купер. И я прочитала всю серию про Натаниэля Бампо. Сейчас, к стыду своему, более-менее помню только "Зверобоя" и "Последнего из могикан", а вот лет в десять все эти книжки я знала отлично.
"Пионеров" я тоже помню приблизительно. Иллюстрации помню. Песенку про кленовый сахар помню - еще бы я ее не помнила, я сочинила к ней мотив и даже на пианино его подобрала. Второстепенных каких-то персонажей помню. А вот событий не припоминаю совсем.
Но все-таки именно "Пионеры" для меня - декабрьская книга. Потому что я отлично помню, как я ее читала.
Квартирный вопрос у нас в семье стоял очень остро. Мы жили вчетвером в не особенно большой двухкомнатной квартире. Помню, лет в шесть я плакала, прося маму разрешить мне жить на шкафу - мне казалось, что там явно пропадает свободное место. Получив отказ, я стала строить домики - под столами, под стульями, в коробках... И долго, очень-очень долго играла "в дом", пытаясь построить хоть какое-то личное пространство, найти хоть какое-то укрытие от невольных моих наблюдателей, которые тоже с удовольствием бы переехали на шкаф, если бы могли.
В ту зиму, когда я читала "Пионеров", я выстроила себе дом под бабушкиным столом. Очень пригодились диванные валики с моего собственного дивана. У меня все было отработано - из трех валиков делалась "стена с окном", а четвертый закрывал как раз половину прохода, оставляя "дверной проем". Стол стоял в углу, так что две глухие стены в моем домике имелась изначально. Поскольку по стене проходила труба батареи, в домике было очень тепло и уютно.
Для завершения картины нужны были еще два пледа, одним занавешивалась "дверь", а вторым "окно". И настольная лампа с удлинителем.
В этом доме можно было жить, знаете. И кровать у меня была, и столик, и полки, и утварь... Там я и читала "Пионеров" - в тепле, при ярком свете настольной лампы. Где-то снаружи была зима, а я чувствовала себя в уюте и безопасности. Конечно, в домике быстро становилось душновато от батареи и нагревавшейся лампы, да и места было все-таки мало. Но это были мелочи, с которыми я легко мирилась.
Так и помню до сих пор: запах пыли, запах горячего металла и запах бумаги. Сижу, читаю, мурлыкаю песенку и думаю, на что может быть похож кленовый сироп. Наверное, это что-то необыкновенно вкусное, как и ямайский ром из книжек про пиратов.
Лет через пять я написала стихотворение. Там все было не совсем как в жизни, но похоже. Очень похоже. Хотя Купер в стихотворение и не попал.

Вот старый шкаф заветный.
На полке - Буссенар.
Обернутый газетой,
Стоит Густав Эмар.
Вот книги Жюля Верна,
Майн Рид и Вальтер Скотт.
...Пираты пьют в таверне,
Корабль в рейс идет.
Там все мне так знакомо!
Могу поклясться вам:
В том мире я как дома,
А дома - словно там:
Мне табуретки - кони,
Компот - ямайский ром,
Таверна на балконе,
А в коридоре дом.

Дальше было про лето и дачу, но поскольку у нас сегодня декабрь, на этом месте перестану себя цитировать. Только добавлю еще вместе послесловия, что в свое время попробовала я и ром, и кленовый сироп. Да что там - не далее как сегодня купила чашку кофе с кленовым сиропом. И правда вкусно. "Так лейся, лейся, сладкий сок - пора тебе вариться. Эх, подремал бы я часок, да сок перестоится".
один останусь, Всех убью

Двенадцать книжных месяцев. Ноябрь

Дж. Р. Р. Толкин, "Властелин колец"

Никаких сомнений нет - "Властелин Колец".
Поздней осенью я в первый раз читала эту книгу. "Хоббит"-то был прочитан давно, за год до того, что ли. На нашем питерском радио по понедельникам шла передача "Хоббит-Клуб", и я все мечтала, как прочитаю "Властелина". А денег у родителей не было, чтобы его купить. В итоге взяла почитать у дяди. Первый мой "Властелин" был трехтомником "Северо-Запада", с рисунками малоизвестного тогда Дениса Гордеева.
Через год я обрела собственного "Властелина". Это тоже был ноябрь. Я поняла, что без своего экземпляра не выживу, и дожала бабушку Наташу - она купила мне книгу на день рождения. Я, конечно, рассчитывала на трехтомник "Северо-Запада". Но мне не повезло. Бабушке Наташе попался на редкость страшный двухтомник с иллюстрациями в стиле гобелена из Байё! Я его ненавидела всей душой. Но читала. И перечитывала. И подчеркивала. В конце концов, текст-то был таким, как мне было надо: Григорьева, Грушецкий.
Когда-то через много-много лет я купила себе в "Старой Книге" трехтомник - почти тот самый, с рисунками Гордеева. Только у дяди был в твердых обложках, а я купила в мягких. Постоял трехтомник на полке - и я его подарила дочке друзей, которая как раз открыла для себя Толкина. Я ненавидела свое издание, но это уже была моя книга, приросшая, обжитая. Трехтомник в конечном итоге оказался не нужен, желание сбылось слишком поздно.

Зато другое мое желание исполнилось в срок. И тоже в ноябре, и тоже на день рождения. Это был очень странный день рождения. Мне исполнилось 17 лет. Гости были - мои одноклассники и компания неформалов. Получилось ужасно. Ну то есть получились две компании в двух комнатах. Я наплевала на все правила вежливости и сидела там, где мне было интересно - с неформалами. Близкий мой друг был и одноклассником, и неформалом - ему было комфортнее всего, он по очереди перемещался из комнаты в комнату.
Но лучший подарок на тот день рождения мне сделали все-таки одноклассники. Они купили в складчину в Доме Книги шикарного "Властелина" на английском языке. Перед этим года три вовсю трунили над моей толкинутостью - а потом сделали такой подарок. И это было так нежно и бережно с их стороны, что я до сих пор им благодарна. И немножко совестно, что тогда на дне рождения я мало уделила им внимания.

Самое вкусное прочтение "Властелина" тоже случилось в ноябре. Это был день рождения дяди (другого дяди, не того, чей трехтомник). Я уже училась на первом курсе филфака и читала "Властелина" в качестве домашнего чтения. Домашнее чтение у нас было зверское. Изволь прочитать страниц тридцать и выписать ВСЕ незнакомые слова с транскрипциями. Помню, меня поражало, сколько выходит незнакомых слов - и это при том, что я хорошо знала русские тексты! С одной главы про Морию получилась треть тетради на 90 листов!
И вот как раз надо было мне сдавать в ближайшее время очередную порцию домашнего чтения. Я пришла к бабушке Наташе и дяде с книгой. Посидела с гостями. Набахала себе ананасного ликера в рюмку. Ушла в другую комнату, уселась за старинный, сукном крытый стол. И так, потягивая ликер, с полным комфортом выписывала слова. Бабушка Наташа преподавала английский, и словарь Мюллера у нее был - аж двухтомник. Да - это было в те времена, когда электронных словарей еще не было в общем доступе. Что делало домашнее чтение особенно увлекательным чтоб его.

А самое главное - сцена гибели Боромира почему-то накрепко запомнилась мне как осенняя. Я не помню сейчас точную хронологию романа. Но у меня в голове действие всей этой главы происходит в пустом, звенящем ноябрьском лесу. Впереди только зима и смерть.
один останусь, Всех убью

Двенадцать книжных месяцев. Июнь и июль

Июнь и июль. Подшивки старых журналов

Рада бы разделить июнь и июль, да не могу - лето и сейчас сливается для меня в один долгий-долгий день, и в детстве тоже так было.
Летом я читала всякое разное. Иногда по программе. Иногда брала с собой что-то любимое. Лет с 9-10 стала брать в деревню сумку книг, которые можно перечитывать много-много раз. Помню, в какой-то год были у меня первый том Пушкина, Сетон-Томпсон, еще что-то... На следующий год - девятый том Жюля Верна, "Библейские рассказы для детей", еще что-то... Именно в то лето я утащила у мамы том Булгакова. Она сказала, что мне рано это читать, но я, конечно, дочитала все раньше, чем она. Совсем особенное чувство - читать книгу, которая тебе вроде бы еще и не в полной мере понятна - она тебе буквально на вырост. Всего не понимаешь. Но многое уже понимаешь. И это особенное ощущение: книга-то взрослая. Невероятная и непредсказуемая, как взрослая жизнь. Главная черта детской литературы - предсказуемость, возвращение пошатнувшегося мира на круги своя. До определенного возраста это детям нужно. А потом они вырастают из предсказуемости, им становится скучно.
Кстати, это я тоже поняла летом, когда рассказывала соседским ребятишкам сказки и пересказывала прочитанные книги. Начала было пересказывать "Рэдволл" - ну, думаю, приключения, зверюшки, то, что надо. А они мне сразу сказали - скууууучно, понимаем, чем дело кончится, всех врагов победят и опять будут пировать. Ничего не поделаешь - пришлось пересказывать Муркока.

Но все-таки июнь и июль для меня - не конкретная книга. Это журналы. Пачки и пачки журналов, которые свозили взрослые из города на дачу и в деревню.
Сначала это были, конечно, "Веселые картинки" и "Мурзилка". Самое прекрасное, что не только мои! На даче сохранились реликты папиного и дядиного детства - я читала все. Потом нашлись огромные подшивки папиных "Пионеров" - вот что я перечитывала раз сто! Это тогда как раз начинал печататься Крапивин. Потом "Юность" - это был любимый журнал мамы. Если "Пионеры" и "Юность" временно надоедали, в ход шли дедовы "Огонек", "Наука и жизнь" и даже "Приусадебное хозяйство" ))) В несколько более позднюю эпоху в деревню стали свозить "Калейдоскопы" и "Спид-Инфо" - их я, естественно, тоже читала.
Теперь-то я понимаю, что это было очень хорошо и полезно. Периодика шестидесятых тире девяностых годов, читаемая вперемешку и вразнобой, давала объемную картину мира.
один останусь, Всех убью

Двенадцать книжных месяцев. Октябрь

А.и Л. Белаш, "Имена мёртвых".

Октябрьская книга у меня тоже есть.
Самый щедрый, самый добрый для меня месяц - это октябрь. Тыквенные пироги с мороженым и последняя волна заготовок на зиму. После лета еще хватает сил, работа радует, темнеет еще не совсем поздно. В голове бродят мысли и толкаются локтями персонажи. Первый снег - чистый белый лист, по которому радостно писать.
Когда я только начинала работать в университете, у меня были студенты-вечерники. Начинающих всегда ставили сначала на вечерников. Но и у дневного отделения занятия тоже были - не так уж много этих вечерников, не наберешь на полную нагрузку.
Между дневными и вечерними парами получалась пауза часа на три. И я очень любила это время. Можно спокойно поесть, выпить чайку. А потом делай что душе угодно. Хочешь - отправляйся гулять по Васильевскому острову (а что может быть лучше хорошей прогулки по Васильевскому острову?) Хочешь - иди в гости: на Шестой линии на книжном складе работает мама хорошего друга, на Десятой живет руководительница литклуба, с которой отношения уже давным-давно не формальные, а самые теплые. Хочешь - сиди в пустой аудитории и читай. Занятия у меня проходили прямо в Главном здании, более того - в Петровском коридоре. Аудитории там были старые, не запирались. Выбирай любую и сиди. С трех до шести ты никому не помешаешь, и никто не помешает тебе.
Помню один такой день в начале октября. Ранний вечер. Я ужасно себе нравлюсь в длинной вельветовой юбке, джемперке и жилетке. До пары еще полтора часа, а в сумке у меня книга. Открываю ее - и проваливаюсь в другую осень, другое пространство и время.

Идти было недалеко — через Красный мост и дальше мимо башни Милосердия. Ласковая с утра, погода начала портиться; над крышами поплыли унылые низкие тучи, приближался дождь. Срезая угол от Епископских ворот, они попали в путаницу старинных улочек, где светились липы в осеннем золоте; кое-где столики возле каффи еще были выставлены на тротуар, но близкое ненастье загнало всех за стекло, и полосатые тенты слабо колыхались над опустевшими островками веселья.
— Я привык, что она не всегда со мной рядом, — вспоминал Людвик. — Чему удивляться? у нее начиналась своя жизнь, и мы с Ортанс порой делились догадками — что у нее на душе? что ее влечет? Она не таилась, но хотелось знать больше, а Марсель не открывалась мне так, как я ждал, и ждать этого, при нашем житье врозь, было напрасно. И когда ее не стало, я начал прислушиваться — вот сейчас ключ в двери повернется, стукнет дверь, и она крикнет из прихожей: «Па! ты дома?», сбрасывая на ходу сапожки… Она так часто уходила! — я не мог поверить, что она больше не придет. А когда убедился, то эта тишина напоминала мне об одном — никогда, никогда. Она была — вот что я понял. Она была во мне — неужели я этого не видел раньше? она была так просто, естественно, словно… знаете, когда отнимают руку, калека чувствует ее нервами — руку, которой нет.
— Да, — буркнул Герц. — Эта рука еще и болит иногда. Это называется фантомные — то есть призрачные — боли. Они бывают очень мучительны.
— Это только так называется. Руки нет, а болит-то она по-настоящему. И вылечить ее нельзя.
Заморосил дождь — вначале робко, затем смелей, — и золотистые липы зашелестели хором: «дождь-дождь-дождь»; на каменных улочках распустились зонты, как шляпки лоснящихся черных грибов.


Я уже читала этот роман, Александр и Людмила публиковали его в нашем самиздатовском журнале "Лабиринт". Теперь он вышел отдельным изданием. Я знаю, что будет на следующих страницах. Сейчас начнет закручиваться пружина, и дождь будет лить до самой ночи, и трое - университетский профессор, солдат и убийца с лучистыми глазами - отправятся на кладбище, чтобы вернуть ушедшую до срока девочку в мир живых.
Я все это знаю. Но я все равно взяла книгу с собой на работу, и у меня есть целых полтора свободных часа.

Моя октябрьская книга - А. и Л. Белаш. "Имена мертвых".
один останусь, Всех убью

Двенадцать книжных месяцев. Август

Август
Стихи Овсея Дриза

В отличие от июня с июлем, с августом у меня книжная ассоциация очень четкая. Вот она, моя августовская книга:


Август, дача и стихи Дриза у меня спаяны накрепко не помню с какого возраста. Наверное, лет с семи-восьми? Иногда читаешь какую-то книгу и не можешь отличить, где она перестает быть книгой. И в какой момент реальные вещи перестают быть вполне реальными и тоже убегают в книгу.
Я знала, что Энык-Бенык - это внук бабушкиной подруги по даче Ростик. Что "бабушка", о которой упоминается в некоторых стихах - скорее всего, моя прабабушка. Ее тогда уже не было в живых, но она как-то сумела остаться в стихах, что меня в общем не удивляло. Некоторые стихи мы пели с папой - особенно любили мы с ним "Запрягайте, чудаки, веники в коляску, уложите чемоданы, приезжайте в сказку". И еще: "На дорогах умники, на порогах умники, на крылечках умники, и на печках умники, на лавках, на перинах, в корытах и в корзинах".
Ну и каланча из сказки про высокого человека, конечно. Любимым местом моих детских игр была баня, которую построили умники... то есть юные папа и дядя из всяких досок и обломков (отчетливо помню одну доску - красного дерева, с резьбой). Они очень старались. Там были печка, решетчатый пол и душ. А также... балкон и каланча, куда попадали через люк в потолке. В общем, это было что угодно, только не баня. На моей памяти бабушка только раз решилась помыть меня под этим душем. На нас хлынула ледяная вода, после чего баню окончательно отдали в мое владение.
У августа был особенных запах. Он пах дачей и садом. Сырым мхом, водой, дымком от костра, на котором папа с дядей и дедушкой жгли за моей баней спиленные ветки.
У августа был особенный цвет. Он был красный и синий.

Воздух синий
И сад пустой.
Лишь багряный
Горит листок,
Будто в сумерках
Кто-то зажёг
В синем доме своём
Огонёк.
Энык-Бенык сказал:
— Пойдём
Постучим
в этот синий дом…
Но в оконце погас
Огонек.
Лишь последний листок
У ног.

Это стихотворение тоже было в книге Дриза. А еще в другой книге, совсем тоненькой, где были только стихи про Эныка-Беныка. Эта тоненькая книжечка тоже жила на даче, и я читала ее на чердаке. Помню синюю-синюю акварель: стволы деревьев, очертания дома. Две красных точки - красный лист и красный огонек в окне.
Когда вечером в бане становилось совсем темно, я понимала, что скоро пора ужинать, и шла через сад к дому. И синий дом из стихотворения был, конечно, наш дом, в котором светилось окно кухни. И еще немножко чей-то дом на той стороне реки - с нашего пригорка вечером было видно светящееся окно в переплетении темных веток.
А читала я Дриза, как я теперь выяснила, в переводах Генриха Сапгира.